Полёт разборов, серия 122. Часть 2 // Юлия Малыгина
Редактор публикации — Борис Кутенков
18 июля 2026 в формате Zoom-конференции состоялась 122-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Юра Степанов и Юлия Малыгина. Разбирали Дмитрий Гвоздецкий, Андрей Сергеев, Ольга Балла, Данила Кудимов, а также ведущие мероприятия — Борис Кутенков, Валерий Горюнов и Елена Севрюгина.
Представляем подборку стихотворений Юлии Малыгиной и рецензии Андрея Сергеева, Ольги Балла, Елены Севрюгиной, Дмитрия Гвоздецкого и Бориса Кутенкова о них.
Видео мероприятия смотрите здесь.
Обсуждение Юры Степанова читайте на «Текстуре».
Рецензия 1. Андрей Сергеев о подборке стихотворений Юлии Малыгиной
Писать отзыв на поэтическую подборку опытного автора, который к тому же является редактором, литературным критиком, судит известные поэтические конкурсы, зачастую как-то неловко, потому что ловишь себя на мысли: «А что я скажу коллеге нового, о чем она едва догадывается?». Вот и в случае с Юлией Малыгиной не покидает ощущение, что практически все места, которые покажутся «сбоями», «недоглядами» или «подрифмовываниями», на деле будут абсолютно сознательно оставленными так с полным пониманием, что это может смущать читателя, но не автора. Тем более что сама Юлия не сторонник гладкописи, да и на своей странице признавалась, что не уверена, насколько ей эти разборы нужны. Впрочем, мой отзыв всё равно будет комплиментарным.
Импонирует, что подборка работает сразу со множеством тем: и материнство, и ощущение глобальных социальных катастроф, и работа с окружающим миром, космосом и природой (в особенности с собственным садом) как частью жизненной философии и восприятия себя. Притом темы не столько сменяют друг друга, сколько обоюдно вплетаются, врастают друг в друга. То же самое касается и образной системы, что будет показано далее. Такая полифония не создаёт хаос, а, напротив, подчёркивает несводимость зрелого человека к единообразию высказываний. При этом у Юлии, независимо от того, обращается она к регулярному (который в чистом виде, впрочем, мало встречается) или к гетероморфному стиху, стиль всегда остаётся узнаваемым.
Поэтика Малыгиной работает со сдвигами. Перманентно присутствует ощущение тектонических трансформаций, случающихся как бы в противовес будто бы маленьким человеческим событиям, будь то взаимодействия матери с сыном или произрастание новых плодов, которые носят черты иной природы. Да и не только они: мячик может оказаться чем-то большим, чем просто мячик, скорее превращаясь в космический спутник, как в первом тексте. В этом плане даже внезапно появляющаяся графическая рифма «нутро»-«утро-утро» не смущает, потому что и сам текст подразумевает, что наша оптика должна сместиться и мы должны увидеть не ошибку, а инаковость. Вернёмся всё к тому же мячику из первого текста, который аж дважды упоминается в самом начале, да ещё и уподобляется самому себе: мячик торчит в телевизоре как мячик. Но к чему это? Значит, это уже не мяч, происходит его остранение. Которое может быть и более мягким: когда автор говорит «я выучила школу» — это, конечно, «школа» иного рода, из серии «урок усвоен», хотя присутствие ребёнка в стихотворении как будто бы должно говорить о другом, более буквальном использовании этой темы.
Мне импонирует такой подход — в нём много мудрого, спокойного, хотя порой автор прямо проговаривает в тексте растерянность, стремление соединить в лирическом субъекте непонимание происходящего с тягой к одобрению:
Я обрывала с тебя лепестки языков, вмешивала в текст,
как вмешиваю какао в молочную воду, как муку в хлеб,
чтобы ты заговорила и все полюбили меня,
а зачем это нужно — я ещё не нашла, не поняла.
Все хотят любви, а я чем хуже?
И действительно — плохо ли это? Кто-то скажет, что ресентиментарное в широком смысле этого слова всегда отдаёт чем-то пошлым, однако, замечу, и сама Юлия понимает, как работать с низовым, — недаром в тексте резко меняется тональность, появляется самоирония: «я подымала себя, как памятник, а он звучал» — привет Пушкину и всем остальным. Или:
и падали в ямку слова —
падали и забивались глиной —
у дома неудачная компостная куча, разбираю её третий день, вывожу,
куры съедают землю и червяков,
оставляют после себя что-то вроде хороших стихов.
Весьма прозрачная отсылка к хрестоматийному ахматовскому «Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда». И эта тема становится лейтмотивом и других текстов, смотрим далее:
здесь земли смотрят нежными корягами,
и люди навсегда в тебя впиваются.
А ты им кто — кисельный берег, мамочка?
Река, и дом, и целая Вселенная,
они в тебя заходят ради галочки,
а ты и рада галочке примерно.
И снова зададим вопрос: а как относиться к этому осознанию себя и как человека, и как, говоря немного канцелярским языком, ресурса для других? Да и галочки не то, чем кажутся.
Этот момент непонимания перевода поэтического на человеческий также переходит из текста в текст с очень сложным чувством смеси изобилия и тревоги оттого, что это изобилие не эквивалентно речи других:
Я люблю новый текст, он послушный, он льётся рекой, только ты меня с текстом не любишь.
Я стараюсь, я много шучу, артишоки — опять же — сажаю,
я ращу черноземное облако новых словей
и храню в себе тьму муравьёв, пчёл, червей —
подземельное счастье труда и победы.
Я — крахмальное утро, я кудри кручу и слова распрямляю,
громко смеюсь, как неловкость смеюсь, как утрата <…>.
Всё это невольно заставляет меня проводить параллели, разумеется, очень отдалённые, с фильмом Чан Ань Хунга «Рецепт любви», точнее, если брать оригинальное название, — «Страсть Додена Буффана» — одним из самых поэтических фильмов последних лет, в котором поэзия повседневности неизменно соединялась у героев Бенуа Мажимеля и Жюльет Бинош с кулинарией и нахождением того самого искомого рецепта общего языка, не лишённого, впрочем, оттенка трагической пасторали, как и в стихотворении, откуда взят фрагмент выше. Замечу, что это словосочетание — «трагическая пастораль» — может быть применимо ко всему представленному корпусу текстов Малыгиной. Кстати, ирония судьбы, но дебютная лента французского вьетнамца называлась «Аромат зелёной папайи», а папайя также стала героем одного из стихотворений Юлии.
Для меня несколько выбивается из подборки стихотворение «Дети». Выбивается, впрочем, не в отрицательном смысле, как мы обычно подразумеваем, говоря это слово, а, напротив, благодаря прозрачности высказывания и очень человечной ноте — невозможности матери отрешиться от опасений за ребёнка в современном нестабильном мире. Однако и оно не такое простое, каким кажется. Финал переворачивает всё с ног на голову:
Я травила кротов-слепышей, возможно, поэтому:
они могут уползти под землю и вынырнуть,
а я навсегда бессильна.
Ведь тут не только о собственном бессилии говорится, но и о том, что мать сама пытается убивать других детей, пускай и не человеческих. И снова в космосе вселенной Малыгиной получается, что одно прорастает в другое, что человек является частью общего переплетения живого и неживого, а плодотворная земля заключает в себе как изобилие, так и смерть, ведь в неё отправляется и человек. Об этом стихотворение «Как помру, так останется на-ра…», которое задаёт новую тему, тему песни, напевов, что тоже невольно заставляет вспомнить о хрестоматийном «когда умирают люди — поют песни». Поэтому эдакая цыганская напевность Малыгиной всегда отдает тёмной интонацией, а мотив земли, плодоношения и ухода за садом с каждым текстом будто бы становится трагичней: «как прорастали мы все и однажды становились окопной себе бороздой» или «вот моя бабуля из тех, кто закрывает род, / бросает сад, продаёт землю, ломает печь».
Однако, хочу заметить, заканчивается подборка троекратным уверением, что земля возвращает героя малыгинских стихотворений с вопросом «ты уверена, что это не смерть?», и трижды, как и подобает в сказках, звучит ответ «уверена». «потому что Родина не может быть смертью». Ну или, как минимум, только ею (хотя, конечно, Родина может быть равно «земля»). Об этом всегда полезно помнить, как и смотреть на мир с разных углов. Особенно сейчас.
P. S.: Я не могу пройти мимо интонаций и манеры чтения этих стихотворений самой Юлией. Манерой, часто звучащей как пробалтывание, притом оно не напрягает. Почему так происходит? Очень часто то важное, о чём мы хотим сказать, не нуждается в акцентировании. Напротив, если надо, человек услышит и вычленит для себя необходимое в этом высказывании. Мне близка и сама по себе манера чтения Юлии, однако её интонации добавляют этим стихотворениям дополнительное измерение, которое тогда и случается, когда текст подкрепляется голосом.
Рецензия 2. Ольга Балла о подборке стихотворений Юлии Малыгиной
Юлия Малыгина делает поэзию = сложную, многоуровневую систему ассоциативных ходов — из повседневного подручного материала, из бытовых и семейных событий и происшествий, из чувственно осязаемой предметной среды. От каждого как бы будничного предмета расходятся лучи ассоциаций в разные стороны, каждый предмет — не переставая, что важно, быть самим собой, — становится знаком (символом?) какого-то из аспектов человеческой ситуации в мире. Значительным таким образом оказывается всё: вплоть до боярышника и крапивы, «неудачной компостной кучи» у дома, разбираемой третий день, до червячков, которых съедают куры. Удивительный и сложноустроенный взгляд, для которого нет случайного.
При этом убрано разделение всего сущего на «высокое» и «низкое» — всё, всё смыслоносно и всё — поэтический материал.
Сам поэтический субъект у Малыгиной делается из чувственного вещества мира — как будто внешнего ему («Если я глыба твоя, то железная, как ни крути, / если шиповник, то вышедший ночью из сада…»), — в пределе, вообще из всего; превращается в любой из предметов и веществ мира («Я взяла себе труд быть опарой тебе — подниматься живым существом…»; «Я — пуговка и гвоздь, журавлик, кошка, сын, / жена твоя и кто-то меньше хлеба») — и только так впервые обретает и понимает себя; а когда этого чувственного смешения с миром не происходит — чувствует себя скорее растерянно: «Но что мне делать с тем, что я больше не море?». По счастью, оно происходит тут постоянно, не может не происходить.
Поэзия здесь очень близка к шаманской, магической практике.
Удивительно также, что тексты Юлии совершенно свободны от литературных и культурных ассоциаций и аллюзий — от исхоженных культурных путей, — делающих движение слишком лёгким, ведущих поэта и его читателя помимо их воли к заранее достигнутым целям. Разве что иногда возникнет персонаж из долитературных, фольклорных, почти мифологических пластов культурного сознания — Кудеяр, Змей Горыныч; да разве ещё магазин «Светофор» из внелитературного обихода да «мультики» из массовой, детской культуры. Может быть, иногда дальним отголоском прочитанное — явно начитанным автором — всё-таки пробивается в текст: «Если разлюбишь меня ты когда-то, то утром, теперь» — в этом можно угадать или предположить скрытую цитату: «Уж если ты разлюбишь, так теперь, / Теперь, когда весь мир со мной в раздоре…». Но это не то, что делает тут погоду, и, может быть, происходит вообще помимо сознательных намерений автора. Природы тут гораздо больше, чем культуры, и она смыслоноснее — как и взаимодействие с нею: «Разрытая ямка почвы: / мешают чужие корни, / клубок корней тополиных, / лопаты простое “хруп”»; и вообще лирический субъект этих стихов постоянно чувствует с нею телесное родство, а то и попросту отождествляется.
Куда скорее в эту поэтическую работу вовлекаются просторечия (и моментально становятся частью той самой сложной, многоуровневой, неочевидной системы ассоциаций): «всё дрянь в тебе подсолнечная бесится», «Когда ещё всю дрянь сумеешь выдохнуть, / пока ты тут в декрете прохлаждаешься», «они в тебя заходят ради галочки», «гундявая поступь манерки», «непрямая как сволочь» — то есть как бы снимается граница между поэтической и непоэтической речью, в дело вовлекаются ресурсы этой последней (и даже — доречевого звукообразования: «на-ра-на, на-ра-на, на-ра-на», «ай-нэ-не, на-ра-на, э-ге-гей»; а слова пробуют новые нормы вне правил: «я ращу чернозёмное облако новых словей». Здесь всё делается как будто впервые: мировая литература ещё не написана, ей только предстоит возникнуть (на самом деле она свернулась в подтекст, едва ли не в подсознание, и даёт только самое необходимое: ритмы и формы).
Сами слова чувствуются тут как телесные, осязаемые, вещи среди вещей: «падали в ямку слова / падали и забивались глиной».
Пожалуй, наименее сильные в этой подборке те тексты, которые стремятся быть наиболее сильными (то есть — актуальными высказываниями). То есть, сами по себе, по интенсивности воздействия, они сильные, бьют — совершенно безошибочно — в самые чувствительные точки. Таково стихотворение «Дети», где и о газовых камерах, и об убитых детях Газы, и о беспилотниках, и о нашем бессилии перед всем этим, — всё так, тут невозможно ничего не возразить и моментально чувствуешь солидарность с автором — но эта солидарность внепоэтическая. Прямое высказывание всё-таки остаётся прямым высказыванием и не становится поэзией, которая устроена принципиально иначе и сложнее.
Рецензия 3. Елена Севрюгина о подборке стихотворений Юлии Малыгиной
Чётких критериев определения подлинности искусства (в частности, поэтического) нет и не может быть. И всё же лично для меня существует некий ориентир, своеобразный «маячок», безошибочно указывающий на то, что автор совершает свой творческий путь в нужном, продуктивном направлении. Это ситуация, когда мистический акт проговаривания своего лирического «я» превращается в настоящее мифотворчество.
Подобная черта как раз характерна для творчества Юлии Малыгиной. Её мифологическое мышление одновременно и архаично, и современно. Оно опирается на философские учения ионийских и милетских натурфилософов — в частности, на их идею о первоосновах всего сущего, к которым относятся стихии воды, земли, воздуха и огня. Магистральным образом, вокруг которого строится художественная картина мира Юлии, становится земля. Все тексты предложенной подборки образуют своеобразное ассоциативно-смысловое поле со значением земли, плодородия, непрерывного созидания новых форм жизни.
Что и говорить — примеров множество. Иногда они обращают нас к архаической мифологии, актуализируя значение земли как праматери и прародительницы рода, но при этом нередко оказываются ассоциативно связанными с темой творчества как созидательного начала мира, с идеей, которая непрерывно порождает новые формы жизни энергией слова: «я обрывала с тебя лепестки языков, вмешивала в текст», «падали в ямку слова / и забивались глиной» и т. д.
Творческий процесс Юлия ставит в один ряд с повседневными, рутинными действиями, связанными с землей и её обработкой: «я злюсь, поправляю боярышник, одёргиваю крапиву и много пишу».
Ещё одна составляющая темы земли позволяет сопоставить творчество Малыгиной со стилистически совершенно с ней разнящейся поэзией Нади Делаланд. Процитирую небольшой отрывок своей рецензии, посвященной книге «Голоса в голове»: «Лирическая героиня Нади Делаланд не отделяет себя от окружающего, понимая условность собственной телесной оболочки. Ее героиня так же стихийна, как жизнь, что “потихоньку движется и жуёт”, она проходит сложный процесс эволюции от эмбриона до “рождения внутрь себя”, в посмертное запределье». Малыгина так же подчёркивает энергетическую мощь женского начала мира, где природа мыслится как непрерывный родовой канал, «сквозной длинношеий тоннель», где даже смерть — то же материнское лоно, тоннелеобразный переход из одной жизни в другую, рождение себя заново: «но к могиле спускаешься ты, / где лежу, непрямая как сволочь, / как зелёное знамя Оки»; «стою в чужом времени, / ноги распрямлены, руки бессмысленные, наряды нетесные, стою и рожаю»; «ты уверена, что это не смерть? / — уверена, / потому что Родина не может быть смертью». Метафора земли становится метаболой, обретая метареалистическую многозначность и многослойность, обращая нас к женскому, природному, творческому началу. Появляющийся в конце подборки образ Родины тоже должен быть интерпретирован отнюдь не в патриотическом ключе, а в контексте архетипической модели мироздания. Здесь весьма уместно привести фрагмент из стихотворения Анны Ахматовой «Родная земля»: «Но ложимся в неё и становимся ею, / Оттого и зовём так свободно — своею…».
Если это и патриотизм, то исконный, подлинный, глубинный, связанный с ощущением своей родовой принадлежности древним корням. Однако цельность и синкретизм художественного мировоззрения лирической героини Малыгиной разбиваются о реалии нынешнего дня и порождают жёсткую антиномию жизни и смерти, созидания и разрушения, всеобщего примирения и вражды. В этом смысле стихотворение «Дети» — один из самых сильных текстов подборки: трагедия вырастает здесь буквально на ровном месте, отталкиваясь от своей противоположности. Мирная прогулка с ребёнком вызывает в памяти лирической героини страшные картины:
Когда утром отвожу ребёнка в сад
или возвращаюсь с ним домой в обед,
особенно когда его ладонь обнимает меня за палец
и он говорит: «мама, мне страшно», —
а я перехватываю его за руку и отвечаю:
«держи меня за руку», —
я сразу вижу очередь в газовую камеру.
Когда вечером я укладываю ребёнка
или когда вытаскиваю из ванны и кутаю в полотенце,
и он говорит: «мама, накрой мне голову», —
я вижу кадры из Газы,
перепелёнутых мёртвых детей,
застывших от горя матерей,
не вмещающих горя.
Экзистенциальный ужас происходящего удесятеряется благодаря неожиданному сравнению удара беспилотника со стуком мяча, которым дети «играют в отбивалу». Ощущая бессилие перед лицом надвигающейся катастрофы, Малыгина ищет опору в той самой земле, которая может дарить жизнь и взрываться от падения снарядов. В земле — исконной родине, материнском лоне, родовом канале. К ней она обращается как Божеству, с мольбой о душевных и физических силах:
Если я глыба твоя, то железная, как ни крути,
если шиповник, то вышедший ночью из сада,
если и можешь ты не погибать, то возьми, не умри,
если ты дочь неваляшки, то больше не падай.
Подобной созидательной энергией обладает и творчество — явление столь же стихийное, как и сама природа: «куры съедают землю и червяков, / оставляют после себя что-то вроде хороших стихов». Несмотря на утверждение Ольги Балла, что в творчестве Малыгиной преобладает природное, а не культурное начало, осмелюсь с этим отчасти поспорить. Культура здесь явлена в достаточной мере — на уровне образов-архетипов или вполне угадываемого интертекста:
Подбираем картошку, стучит о ведро бро-бро-бро —
мы придумали звуков конечность и бьёмся.
Я люблю новый текст, он послушный, он льётся рекой, только ты меня с текстом не любишь.
Я стараюсь, я много шучу, артишоки — опять же — сажаю,
я ращу черноземное облако новых словей
и храню в себе тьму муравьёв, пчёл, червей —
подземельное счастье труда и победы.
Культура буквально растворена в природе, неразрывно с ней слита, поэтому и несколько бродсковатым кажется даже стук картошки о ведро. Да и сама героиня есть олицетворение и земли, и культурного знания одновременно — в ней «облако новых словей» и тьма «муравьёв, пчел, червей». Все эти свойства и художественные черты придают поэзии Юлии ту самую «победительность», которую она, вслед за своим учителем Дмитрием Воденниковым, считает главным и самым значимым свойством поэтического текста.
В своём личном, весьма любопытном проекте «Одинтолькотекст» Юлия признаётся: «Мы верим в текст как в самое важное, как для автора, так и для читателя. Текст — самодостаточен, он не нуждается в сопровождении. Ему не требуется контекст, кроме того, который он создаёт сам».
Думается, так оно и есть, и особенно отрадно, что творчество Малыгиной с достаточной степенью наглядности демонстрирует этот важный и справедливый тезис.
Рецензия 4. Дмитрий Гвоздецкий о подборке стихотворений Юлии Малыгиной
Подборка Юлии Малыгиной получилась целостной, грамотно выстроенной и весьма насыщенной. Здесь нашлось место и трагическим страницам истории («я сразу вижу очередь в газовую камеру»), и фольклорным мотивам («спит Кудеяр под кустом и не может проснуться»), и вкраплениям любовной лирики («Если разлюбишь меня ты когда-то, то утром, теперь. / Нет ничего громче грома, земли нет червивей — / я разлюбить тебя не сумею»), и рефлексии автора, задумывающегося о природе поэзии («Я обрывала с тебя лепестки языков, вмешивала в текст, / как вмешиваю какао в молочную воду, как муку в хлеб»).
Но всё же, как справедливо отметили участники онлайн-обсуждения этих текстов, стихия Малыгиной — земля, а центральный мотив её подборки — плодородие. В каждом (или почти каждом) из представленных стихотворений встречается либо сад, либо огород, либо поле, либо лес, либо просто что-нибудь расцветающее и/или созревающее («Он — поток огородный, будущий мир единичный», «под окнами малина приготовлена», «вырастет неожиданный лес-полукровка», «чтобы любили меня и хвалили, как картошку и огород», «где корни шток-розы увиты огородным портулаком», «над полем воздымается капуста», «если шиповник, то вышедший ночью из сада» и т. д.)
Однако едва ли можно свести поэзию Малыгиной к обычной деревенской или пейзажной лирике. Её мнимое «почвенничество» — лишь трамплин, оттолкнувшись от которого можно высказываться обо всём на свете, продолжая говорить о том самом огороде, либо об иных бытовых, рутинных, подчёркнуто земных сюжетах вроде купания ребёнка или чистки мандарина.
В этом смысле поэзия Малыгиной напоминает творчество итальянского художника Лучо Фонтаны, разрезавшего и прокалывавшего свои работы, намеренно разрушавшего их целостность, чтобы выйти за пределы плоскости холста, преодолеть заданные границы. Точно так же Малыгина создаёт определённые вполне понятные бытовые декорации, а потом «прокалывает» их и начинает говорить о чём-то совсем другом:
Когда утром отвожу ребёнка в сад
или возвращаюсь с ним домой в обед,
особенно когда его ладонь обнимает меня за палец
и он говорит: «мама, мне страшно», —
а я перехватываю его за руку и отвечаю:
«держи меня за руку», —
я сразу вижу очередь в газовую камеру.
Таким образом, за любым будничным действием или предметом Малыгина, подобно умелому иллюзионисту, всегда обнаруживает нечто большее. Иногда мрачное и трагическое, а порой и куда более светлое и мечтательное:
Вот я беру пальто, в кармане — корабли,
идут в моей земле одномоментно.
Но нету ни петли, ни прорези какой
для пуговицы непредметной.
Отдельно стоит сказать несколько слов о форме, в которой работает Малыгина. Все тексты в представленной подборке можно условно разделить на две примерно равные группы. В первой — более «правильные», аккуратные стихи, поначалу напоминающие классическую силлабо-тонику и тонику XIX и начала XX века:
Осины торчат не спинами, а бёдрами,
родство осин с душой не установлено,
и кровь стучит на коромысле бодрая,
и кровь бежит вперёд, не остановлена.
Впрочем, при более внимательном чтении замечаешь, что за видимой аккуратностью скрываются незаделанные швы, многочисленные шероховатости вроде не самых удачных сочетаний звуков («Как украду»), нарочито примитивных рифм (установлено — остановлена, распустилось — приснилась и др.) и намеренных ритмических сбоев:
Среди разрухи и неважных дел
мой синий мячик в телевизор улетел,
торчит как мячик из экрана он,
и по экрану рябь, эх, мальчик мой.
Однако все перечисленные нюансы похожи скорее не на авторские надочёты, а на вполне осознанные решения, на ещё один способ прорезания холста.
Если тексты из первой группы — довольно сдержанные стихотворения, в которых изредка встречаются различные вольности, то тексты из второй — воплощение поэтической свободы. Здесь не нужно искать мелкие неправильности, потому что эти стихи «неправильны» от начала до конца. Собственно, тем они и интересны:
Рассыпается над кабачками и репой наш разговор,
у последнего края картошки, там, где проходит рубеж
между старым и новым старением.
Как мы смешны. И нелепость моя, нагота, и твоя неприкрытость,
и картошки над почвой текущий росток говорят: быть дождю.
Здесь Малыгина балансирует где-то между гетероморфным стихом и лирической прозой. Её гипертрофированно растянутые строки оказываются настолько длинны, что перестают выглядеть теми самыми «соизмеримыми отрезками», о которых писал М. Л. Гаспаров, давая определение понятию «стихи», и начинают восприниматься именно как прозаические абзацы. Эффект усиливается тем, что порой в таких текстах строки вмещают в себя больше одного предложения. Перед межстиховой паузой возникает несколько сильных синтаксических пауз, словно разрывающих тыняновские единство и тесноту стихового ряда, намекающих читателю, что один стих здесь — вовсе не отдельная сущность, а несколько разных сущностей, искусственно склеенных воедино авторской волей.
Будто я — текстовая воронка,
вход в неё — время наше —
пульт от телевизора и машина времени, где не хочешь смотреть на войну, но слышишь.
А время чужое — то несчастье, то горшок, в самом низу оно, но это неправильно.
Пожалуй, в представленной подборке тексты из второй группы — те, что балансируют на грани стиха и прозы, — смотрятся более выигрышно. В них отчётливее проявляется авторская интонация Малыгиной. Ей в большей степени удаётся раскрыться, когда в её распоряжении есть ничем не ограниченное пространство листа, когда нет необходимости думать если не о соблюдении размера, то хотя бы о том, чтобы укладываться в более-менее соизмеримые по длине строки.
Рецензия 5. Борис Кутенков о подборке стихотворений Юлии Малыгиной
В этих стихах есть традиция неопочвенничества — кажется, такими и хотелось бы видеть «почвенные» стихи (со стихами Юлии Малыгиной, в принципе, не ассоциируется такое определение в том значении, в каком мы привыкли его употреблять). Вообще, природа и различные элементы буколического быта органично входят в этот пейзаж, становятся элементами новой суггестии, преломляясь зачастую в совершенно неожиданных значениях. Декларативность в финале подборки может вызывать этическое несогласие — ещё как Родина может быть смертью — но нельзя отрицать значение подобных элементов именно для этой поэтики.
На уровне техники хочется отметить, как работает неточная рифма: «меня / поняла», «на-ра-на / стиха», она у Юлии появляется вообще в особом преломлении, каждый раз по-своему (так, довольно традиционную просодию «Как помру, так останется…», отсылающую к Борису Рыжему, Юлия пытается преодолеть этой неточностью, а с другой стороны — развязной цыганщиной). Здесь даже нельзя говорить о контекстуализирующем элементе в рифме, но чувствуется какая-то смутная оправданность в попытке расковать стих. «Что-то вроде хороших стихов», говорит Юлия, и в этом видится поэтический антагонизм. Вообще, это стремление сделать строку неудобной, привнести элемент сопротивления материала очень важно в подборке: например, строка «Осины торчат не спинами, а бёдрами…» — неудобная, выламывающаяся и этим соответствующая своему семантическому наполнению. В то же время строка нарушает и неписаный принцип, согласно которому нужно ломать стихотворение о колено где-то в середине, устав от инерции стиха.
Или:
сквозь проталины, снег, напластования, коросты,
как прорастали мы все и однажды становились окопной себе бороздой.
Образ окопной борозды в сочетании с неудобным «себе» помогает преодолеть довольно традиционные образы вишнёвой косточки, проталин, снега. Такие же превращения совершают здесь фольклорные персонажи («и вышла из репки рыбка»): вообще, фольклорное начало здесь не стоит недооценивать. В них есть внутреннее детство, как вообще в этом вещном мире Юлии Малыгиной, где беспилотник похож на Карлсона.
В нарративных свободных стихах (скажу именно так — не верлибр, т. к. где-то появляются элементы строгой размерности) чувствуется влияние Дмитрия Воденникова — периода условно после его «возвращения». Можно назвать это псевдоаналитической или псевдомыслительной техникой: стихотворение и мыслит, скатывается в рассуждающий монолог, и в то же время не позволяет себе сентенций и деклараций. Эти тексты, может быть, проигрывают в суггестивности, но выигрывают в аналитической подкладке, в них появляется какая-то новая естественность и новая природа мышления: автор даёт себе эту свободу. Слова Дмитрия Воденникова из его книги «Воденников в прозе» о переходе на эссеистику как вынужденном, ибо что-то проваливается за пределы стиха, вспоминаются здесь. В подборке сочетание текстов подобного свойства и более суггестивных создаёт разноречивость элементов и выигрышный синтез.
Такой же синтез составляют элементы большого и малого: «Вот я беру пальто, в кармане — корабли». Вообще, это сочетание кораблей и земного, эмпирического пальто, как и многочисленные самоидентификации, которые находятся внутри стихии языка, составляют отдельный предмет очарования в подборке.
Среди этого синтеза появляются моменты необыкновенной этической силы: «А ты не сумеешь состариться, и этого мне у тебя не отнять». Кто отнимает? Явно не лирическая героиня. Какой-то голос стихотворения, по Михаилу Айзенбергу.
Слышать этот голос важно в поэзии.
Подборка стихотворений Юлии Малыгиной, предложенная на обсуждение
Юлия Малыгина родилась в 1987 году. Поэт, живет в городе Москве — деревне Карташовке, мама сына, до декрета работала в сфере маркетинга. Студентка Дмитрия Воденникова в школе «Пишем на крыше». Обозревала различные поэтические интернет-конкурсы. Публикации в Белграде и Нью-Йорке.
***
Среди разрухи и неважных дел
мой синий мячик в телевизор улетел,
торчит как мячик из экрана он,
и по экрану рябь, эх, мальчик мой.
Отряхивает брючки, счастье, тлен
и брови вздёргивает, выросшие густо,
из августа не выросла капуста,
осталась в тлеющей последней красоте.
Сломай её хрустящее нутро,
зайди за мной — я выучила школу,
под окнами малина приготовлена,
над окнами взлетает утро-утро.
Я здесь, в реальности, не замечая сна,
кидаю мяч об стенку повседневно,
крошится стенка-в-стенку кирпича,
я выросла, но не могу проснуться,
над полем воздымается капуста,
трещит её белеющий кочан.
***
Я обрывала с тебя лепестки языков, вмешивала в текст,
как вмешиваю какао в молочную воду, как муку в хлеб,
чтобы ты заговорила и все полюбили меня,
а зачем это нужно — я ещё не нашла, не поняла.
Все хотят любви, а я чем хуже?
Нежная кровь восемнадцатого числа выглядывает из пореза на пальце —
собирались за стол, я и пришла, хотели счастья, нужно собраться.
Вы же рады тому, что я косвенно не умерла,
синий цветок, кажется, колокольчик, изнеженный мальчик.
С кем мне ещё поговорить о любви? С кем мне кроме тебя прощаться?
Так вот зачем мне нужны эти полные двери людей:
чтобы любили меня и хвалили, как картошку и огород,
чтобы я подымала себя как памятник, а он звучал,
и не в черепе было вино, не в крови бунтарь,
глубоко заходило чтоб, как реки входят в моря.
Но что мне делать с тем, что я больше не море?
…Вчера вообще снизошло наважденье
и падали в ямку слова —
падали и забивались глиной —
у дома неудачная компостная куча, разбираю её третий день, вывожу,
куры съедают землю и червяков,
оставляют после себя что-то вроде хороших стихов,
я злюсь, поправляю боярышник, одёргиваю крапиву и много пишу,
чтобы ты разлюбить меня не успела.
Нет золотого яйца, нет и теста, а блинчики есть,
скоро появится небесная сковородка —
зазвенит небесная перегородка,
вырастет неожиданный лес-полукровка
и я тебя полюблю.
***
Осины торчат не спинами, а бёдрами,
родство осин с душой не установлено,
и кровь стучит на коромысле бодрая,
и кровь бежит вперёд, не остановлена.
Оставь её, вот здесь, под этой лужицей,
под сенью клёнов, ив, нахальной сплетницей,
когда ещё наполнить кровь получится —
всё дрянь в тебе подсолнечная бесится.
Когда ещё всю дрянь сумеешь выдохнуть,
пока ты тут в декрете прохлаждаешься,
здесь земли смотрят нежными корягами,
и люди навсегда в тебя впиваются.
А ты им кто — кисельный берег, мамочка?
Река, и дом, и целая Вселенная,
они в тебя заходят ради галочки,
а ты и рада галочке примерно.
ИЗ ЦИКЛА «ДИКОЕ ПОЛЕ — ЦИОЛКОВСКОМУ»
Если я глыба твоя, то железная, как ни крути,
если шиповник, то вышедший ночью из сада,
если и можешь ты не погибать, то возьми, не умри,
если ты дочь неваляшки, то больше не падай.
Стой у черты: поднимается тополь-ковыль,
с неба ромашка упала и небо цветком распустилось.
Если получится это событие летом забыть,
я бы хотела, чтоб ты мне однажды приснилась.
Снилась мне нежность, подушка, как мама моя, —
рыбу идём собирать и грибы уродились.
Или чуть раньше — хрустит ледяной ледостав —
или чуть раньше, когда я сюда появилась.
Было не время, не осень берёзками шла,
было не лето, не снегом лощина лежала —
было суровое что-то в природе, но я не ушла,
было надтреснутым небо в районе вокзала.
Головы плыли на свет, как восходит вода,
к сердцу горы, пропуская зелёный автобус.
Ива касалась небесного рая-пруда,
плыли колёса по грязи, съезжая в колодец.
В лес не ходить, а из леса гостей не трепать —
спит Кудеяр под кустом и не может проснуться,
я открываю глаза, я его плоть или мразь —
ходит по яблоку кровь и разводы на блюдце.
Вышли открытку из Сербии маркой вперёд,
яблоко вышло с платка и за стол укатилось.
Головы плыли наверх, я тогда родилась,
небо стояло и родина мне не приснилась.
***
Я хочу говорить о тебе, о твоём хлебе,
ясностью, внятностью крошек раздельных
буханки двухдневной,
получается сыро и скомканно, получается через два
раза на третий.
Я взяла себе труд быть опарой тебе — подниматься живым существом,
приходить к тебе, произносить тебя километрами.
Рассыпается над кабачками и репой наш разговор,
у последнего края картошки, там, где проходит рубеж
между старым и новым старением.
Как мы смешны. И нелепость моя, нагота, и твоя неприкрытость,
и картошки над почвой текущий росток говорят: быть дождю.
Я хлопаю по бокам — хлеб хороший выходит и в облаке белом стоит.
Разговор всё идёт и идёт.
Он проходит сквозь взрывы, меня и муку.
Он проходит сквозь чуткость болот, их безбрежность
(не обнаружено даже ложных их берегов).
Он — поток огородный, будущий мир единичный
и живот, бесконечный дерновый живот.
Подбираем картошку, стучит о ведро бро-бро-бро —
мы придумали звуков конечность и бьёмся.
Я люблю новый текст, он послушный, он льётся рекой, только ты меня с текстом не любишь.
Я стараюсь, я много шучу, артишоки — опять же — сажаю,
я ращу черноземное облако новых словей
и храню в себе тьму муравьёв, пчёл, червей —
подземельное счастье труда и победы.
Я — крахмальное утро, я кудри кручу и слова распрямляю,
громко смеюсь, как неловкость смеюсь, как утрата,
как красивая женщина, слышишь, смеюсь,
и под смехом сдуваюсь, как текст от Антона
или другого какого-то непевца.
Если разлюбишь меня ты когда-то, то утром, теперь.
Нет ничего громче грома, земли нет червивей —
я разлюбить тебя не сумею.
Я космосу имя отдам и сожмусь, а потом постарею.
А ты не сумеешь состариться, и этого мне у тебя не отнять.
ДЕТИ
Когда утром отвожу ребёнка в сад
или возвращаюсь с ним домой в обед,
особенно когда его ладонь обнимает меня за палец
и он говорит: «мама, мне страшно», —
а я перехватываю его за руку и отвечаю:
«держи меня за руку», —
я сразу вижу очередь в газовую камеру.
Когда вечером я укладываю ребёнка
или когда вытаскиваю из ванны и кутаю в полотенце,
и он говорит: «мама, накрой мне голову», —
я вижу кадры из Газы,
перепелёнутых мёртвых детей,
застывших от горя матерей,
не вмещающих горя.
Не могу сказать, что это происходит
со мной каждый день.
Но и розы я вижу не каждый день
и не каждый день слышу их рост.
Вот они шуршат под землёй, как побелка,
поблёкшая на стенах хаты,
это — удар беспилотника —
он жужжит, как Карлсон,
бьёт, как мячик,
кажется, это дети играют мячиком в отбивалу.
Я открываю глаза, прижимаю к себе сына
и говорю: «не страшно, сынок, не страшно».
Но как же мне страшно.
И оттого, что я вру каждый день,
убегая глазами от вечных картинок,
которые рисует мне память читателя.
И оттого, что у меня нет крыльев
или лап, которые могут рыть землю.
Я травила кротов-слепышей, возможно, поэтому:
они могут уползти под землю и вынырнуть,
а я навсегда бессильна.
***
Как помру, так останется на-ра —
на-ра-на, на-ра-на, на-ра-на,
и гундявая поступь манерки,
и помпезная дура стиха.
Станут чокаться рюмки в упадке —
ай-нэ-не, на-ра-на, э-ге-гей!
Из чего состоишь ты, лампадка,
распустившейся жизни моей.
И, допустим, венок на оградке,
и совсем не стареют цветы,
и мучительно, грешно и сладко,
но к могиле спускаешься ты,
где лежу, непрямая как сволочь,
как зелёное знамя Оки.
Я лежу, а меня поднимают
мотыльки, мотыльки, мотыльки.
ИЗ ЦИКЛА «МНЕ ПЕТЬ, ЛЮБИТЬ, ЛА-ЛА-ЛА»
Вот я беру пальто, в кармане — корабли,
идут в моей земле одномоментно.
Но нету ни петли, ни прорези какой
для пуговицы непредметной.
Я — пуговка и гвоздь, журавлик, кошка, сын,
жена твоя и кто-то меньше хлеба.
Ты скатерти кладёшь, я ем твоё сукно,
глотаю от избытка, ила, неба.
Как украду твоё? Когда в молчаньи тела
расходится тепло и мыши странность,
неотменимость я, чудесного приданность
юродивой страны, в которой пела, пела.
***
Женщины слишком много молчат,
слишком сильно болтают,
слишком слышные женщины — это я.
Пишу роман про одну, которую никогда не знала
и стихи про вторую, живущую во времена,
в которые я не жила
и где никто из умеющих говорить не жил.
Будто я — текстовая воронка,
вход в неё — время наше —
пульт от телевизора и машина времени, где не хочешь смотреть на войну, но слышишь.
А время чужое — то несчастье, то горшок, в самом низу оно, но это неправильно.
Неправильно представлять чужих болотом,
а себя — землёй.
Все мы — земля, просто не одна:
кто-то песчаник, кто-то торф,
а я лежу в пластиковом пакете в «Светофоре» по акции
и мечтаю выбраться туда,
где корни шток-розы увиты огородным портулаком,
нашим Змеем Горынычем за три с половиной копейки.
За три версты до этого стою в чужом времени,
ноги распрямлены, руки бессмысленные,
наряды нетесные,
стою и рожаю,
потому что внутри каждой женщины
спрятана настоящая косточка вишнёвого дерева
и она не растёт.
Только прорастает сквозь полынь и вишню,
сквозь проталины, снег, напластования, коросты,
как прорастали мы все и однажды становились окопной себе бороздой.
***
Разрытая ямка почвы:
мешают чужие корни,
клубок корней тополиных,
лопаты простое «хруп».
Я долго копаю, мама,
я нежно копаю землю,
старательная клетчатка,
надёжная полумышь.
Отец, меня обгоняют
твои любимые люди.
Как страшно быть нелюдимой,
и листья не мной растут.
Не мною закат окрашен,
но что-то моё во взгляде,
в походке, во сне, в котёнке
и что-то моё в земле.
Так что мне досталась за репка?
Возможно — тягучий случай,
возможно — была яичной, да вышла, прикончилась вся.
Как мыши с тобой висели,
летучие полукровки,
и вышла из репки рыбка,
пришла на забор висеть.
Посмертным ртом и уходящим ртом.
Начинка сказки — сизый воробей,
гони его, люби его, не смей.
Не поддавайся, начинай смотреть
чужие мультики и снежные сады,
под куполом небесных тёмных тел.
***
Знакомилась ли я когда-нибудь с мандарином — неизвестно,
но купила тут папайю, про которую писала много раз из-за звука,
решила уже и попробовать, не всё тебе, милая, звучать.
Мандарины не звучали, не царапались,
всплывали в памяти корками:
почистить, посушить и положить в чай.
Для порядка.
Белые скатерти исправно лежали в шкафу,
на столе был стол, за столом — сломанная печь.
На ней не спала бабуля — человек, закрывающий род.
Знаете, бывают такие люди великие, которые род открывают,
вот моя бабуля из тех, кто закрывает род,
бросает сад, продаёт землю, ломает печь.
В печи перепекали младенцев:
бабулю, маму, меня, —
и вот на бабуле что-то уже сломалось,
только беспечные пионы
всё равно закипали белым,
они и революцию, наверное, видели.
Пересадить бы их, но куда?
Границы рта закрыты накрепко,
ни одного слова не вырвется из деревянной двери.
Слишком деревянной для мандаринов.
***
Ты заходила как-то сбоку и вразвалку —
как ходят с костылями после Пасхи,
как наряжаются в венки из бумазеи —
ты нас кормила постными блинами;
а мы не убежали, мы уснули —
летели крыльями твоими над землёй
и вглядывались в горизонт коровы,
воображая: ты у нас в гостях.
Не помню, как от стаи отделилась,
мои остались сливами на ветке.
Я выпала в распахнутую землю
и в ней живу, дыханием шумя, —
нет, выпала в распахнутую воду,
но всё равно меня нашла земля.
И я взлетела.
Плыли животами под животом:
блаженная смиренность,
сиреневая верность расставаний,
лиловая узорчатая грусть
и вечный праздник плыл вверх животом —
я не могла никак остановиться,
земля меня выкидывала вновь,
не принимала веточку чужую,
а я гоняла психов в голове.
Одна вернулась.
С новыми глазами и протянула мне твои дары:
— ты уверена, что это не смерть?
— уверена
— ты уверена, что это не смерть?
— уверена
— ты уверена, что это не смерть?
— уверена,
потому что Родина не может быть смертью
